Рецензии на книгу Петербургские трущобы

Наверное, фильм смотрели многие. Роман намного интереснее сериала. Книга состоит из двух томов. я прочла первый в бумажном варианте и второй в электронном.


Аннотация.
«Петербург. Блестящая жизнь светского общества и городское дно. Но они не так уж и далеки друг от друга. Княжна, еще вчера блиставшая на балах, сегодня вынуждена идти на панель, чтобы выжить…
Авантюрный роман Всеволода Крестовского с детективной интригой — наиболее известное произведение автора. «Петербургские трущобы» — одно из самых популярных литературных произведений в России второй половины XIX века. Авантюрный сюжет, психологически и реалистически точные образы персонажей, зарисовки жизни разных слоев общества — все это вызывает неизменный живой интерес. Поставленные Всеволодом Крестовским социальные проблемы акутальны и сегодня.»
«Роман «Петербургские трущобы» был написан и издан Всеволодом Крестовским в 1864-67 годах и сразу же приобрел громкую известность. По свидетельству одного из современников Крестовского (Ф. Берга), «Несмотря на все, что писалось против этого произведения, роман «Петербургские трущобы» должен быть признан выдающимся по его общественному и художественному значению…» Очерковые по своей природе главы романа — описание ночлежек, притонов, тюремных камер и публичных домов с одной стороны и роскошных домов аристократов и оргий богатых «прожигателей жизни» — с другой, сцеплены причудливо пересекающимися фабульными линиями. Когда произведение еще только начало издаваться, его читатели, по словам того же Ф. Берга, «… составляли группы и посещали описанные Всеволодом Владимировичем места.»
«Петербургские трущобы» — это сильный роман, который с полным на то основанием можно назвать «Бандитским Петербургом XIX века», с «туго закрученным» и неожиданно современным сюжетом. Ни одно из последовавших за «Трущобами» произведений Крестовского не смогло повторить его успеха.»
На мой взгляд, «Петербургские трущобы» необходимо изучать в рамках школьной программы в 10 или 11 классе. Несмотря на большой объем, книга будет читаться школьниками с гораздо большим интересом, чем, например, «Война и мир» Л. Толстого. В «Трущобах» Крестовский акцентирует внимание на тех сторонах жизни, которые так или иначе проявляются в любое время (будь то XIX век или наши дни)- подлость, обман, нравственное падение, ужас нищеты и лицемерие высшего общества. Молодому поколению надо обязательно прочитать эту книгу, чтобы вовремя снять розовые очки, сделать нужные выводы, усвоить уроки: упасть, опуститься на дно легко, пусть даже мотивы и помыслы были чистыми и искренними, но пути назад уже не будет и грязь с тела и души уже не получится отмыть, как бы ты ни старался. А итог – далеко не как в сказке: смерть в расцвете сил, когда нужно жить и творить, радоваться и любить…
В центре внимания два знаменитых семейства — князей Чечевинских и князей Шадурских. В романе множество различных сюжетных линий и героев, а начинается он с грустной истории — смерти барина, не успевшего дать вольную своей крепостной дочери Наташе и признать её официально. В права наследства вступает сестра барина, княгиня Чечевинская — жестокая своенравная крепостница. Наташа, воспитывавшаяся в доме как любимая дочь и молодая барышня, получив прекрасное образование с обязательным знанием литературы, музыки и французского языка, насильно становится крепостной девкой у своей двоюродный сестры, дочери княгини Чечевинской Анны, до того жившей в деревенском имении с отцом, презиравшим пустой и чванливый петербургский высший свет.

Наташа поклялась отомстить всем Чечевинским, а пока её привозят в деревню к Анне, где идет своя тихая жизнь: один из главных персонажей князь Шадурский от скуки, пока живет летом в своем имении, соблазняет юную соседку из находящегося рядом имения — княжну Анну Чечевинскую. Однако лето кончается, герои возвращаются в светскую жизнь Петербурга. Но Анна беременна…
В романе Крестовского почти нет положительных персонажей, но все они — жертвы общества и жертвы друг друга. В ситуациях, показанных в романе, нет места благородству и чести, нет места даже элементарной человеческой доброте и порядочности, происходящее уничтожает всё хорошее и доброе в человеке. Жестокость и бесправие порождает лишь еще большие жестокость и бесправие, к которому общество глухо и равнодушно. Автор обвиняет, ведя рассказ сурово и вместе с тем просто, без прикрас и эпитетов, недаром роман «Петербургские трущобы» Н. С. Лесков считал «самым социалистическим романом на русском языке».
Пересказ содержания романа Т. Сотниковой
«5 мая 1838 г. молодая женщина подкидывает в дом князя Дмитрия Шадурского новорождённую девочку. Тридцативосьмилетний князь мало удивлён появлением подкидыша; зная образ жизни князя, не видит в этом ничего странного и его супруга Татьяна Львовна. Шадурский решает отделаться от девочки и едет за советом к генеральше фон Шпильце — знаменитой петербургской даме сомнительного происхождения, знающей всех и вся и умеющей самыми разными путями устраивать любые дела.
Мать новорождённой девочки, двадцатипятилетняя княжна Анна Чечевинская, с нетерпением ждёт в тайном приюте возвращения своей горничной Наташи, которой поручила отвезти к князю его внебрачного ребёнка. Княжна Анна воспитывалась в деревне, у пьющего отца. Там познакомилась она и с приехавшим на три месяца соседом, князем Шадурским, который от нечего делать соблазнил красивую девушку. Отец Анны неожиданно умер, и, будучи беременной, она вынуждена была переехать в Петербург, к не любящей её матери. Боясь гнева старой княгини, Анна уехала к тайной акушерке в сопровождении крепостной горничной, оставив матери записку с сообщением о предстоящих родах.
Возмущённая безнравственностью дочери, старая княгиня лишает её наследства в пользу любимого сына Николая, повесы и картёжника. Позор княжны Чечевинской делается достоянием петербургского света; старая княгиня заболевает от нервного потрясения.
Тем временем Наташа вынашивает собственные планы дальнейших действий. Эта восемнадцатилетняя крепостная девушка выросла в доме брата старой княгини Чечевинской, который баловал хорошенькую девочку и воспитывал её, как барышню. После неожиданной смерти барина Наташа перешла по наследству его сестре и мгновенно утратила ставшие привычными блага. Она была разлучена с матерью и приставлена горничной к княжне Анне. Наташа, натура хладнокровная, безжалостная и последовательная, затаила желание отомстить ненавистной княгине.
После скандала в семействе Чечевинских Наташа отправляется на Вознесенский проспект к своему любовнику, граверу Казимиру Бодлевскому, который в момент её прихода занят изготовлением фальшивых денег. Наташа требует, чтобы он достал для неё фальшивый паспорт, и диктует ему записку, которую следует написать почерком княжны Анны Чечевинской. С помощью афериста Сергея Коврова Бодлевский добывает паспорт в одном из петербургских притонов под названием «Ерши». Напоив больную княгиню Чечевинскую опиумом, Наташа крадёт у неё из шкатулки большую часть денег, оставив вместо них записку якобы от княжны Анны, в которой говорится, что та забирает положенные ей деньги. Не выдержав этого потрясения, старая княгиня умирает, успев, однако, уничтожить компрометирующую род Чечевинских записку. Николай Чечевинский крайне удивлён, обнаружив после смерти матери не такую крупную сумму, на которую он рассчитывал. Наташа с Бодлевским бегут в Финляндию с поддельными паспортами.

Князь Дмитрий Платонович Шадурский договаривается с генеральшей фон Шпильце об устройстве ребёнка и тут же забывает о существовании своей внебрачной дочери — как, впрочем, не желает помнить и о судьбе её матери. Шадурского больше интересует, от кого беременна его двадцатипятилетняя жена, с которой он после рождения сына Владимира поддерживает лишь видимость семейных отношений. Шесть лет назад Шадурский женился на Татьяне Львовне, чтобы насолить влюблённому в неё приятелю; жена вскоре наскучила ему. Оскорблённая равнодушием и неверностью мужа, княгиня нашла утешение в обществе человека «низкого» происхождения. Не зная об этом, князь подозревает, что отец будущего ребёнка Татьяны Львовны — подобный ему светский повеса. Каково же оказывается его потрясение, когда он застаёт княгиню в объятиях своего управляющего Морденко! Взбешённый князь даёт ему пощёчину и выгоняет из дому; в ответ на упрёки княгини Шадурский даёт пощёчину и ей. Ночью у Татьяны Львовны начинаются преждевременные роды и испуганный Шадурский везёт её в тот же тайный приют, где находится всеми покинутая Анна Чечевинская. Пока княгиня рожает, происходит объяснение Анны и князя Шадурского; боясь стать героем светского скандала, тот отказывается от княжны. Анна безуспешно просит вернуть ей ребёнка.
Новорождённого сына княгини Шадурской оставляют у акушерки. Вскоре княгиня тайно пересылает Морденко деньги для того, чтобы тот поместил ребёнка в хорошие руки, — и тоже забывает о существовании сына. Пришедшую к ней за своим ребёнком Анну Че-чевинскую Шадурская надменно выгоняет, обвиняя в безнравственности. Без ребёнка, без друзей, без средств к существованию Анна исчезает в трущобах Петербурга. Шадурские вместе с пятилетним сыном Владимиром отбывают за границу.
Дочь Шадурского и Чечевинской названа Машей и отдана генеральшей фон Шпильце на воспитание к добрым и богобоязненным старикам Поветиным, живущим на Петербургской стороне. Сын Морденко и Шадурской крещён Иваном Вересовым и помещён в семейство отставного майора Спицы, который зарабатывает на жизнь тем, что даёт приёмных детей нищенкам для лучшего сбора милостыни.
Двадцать лет спустя в Петербург возвращаются князья Шадурские. В одном вагоне с ними едут от русской границы баронесса фон Деринг и её брат, австрийский подданный Ян Карозич. За красавицей баронессой в дороге ухаживают оба Шадурских, старый и молодой. Ухаживания продолжаются и в Петербурге, что раздражает княгиню Татьяну Львовну, так как она рассчитывает на выгодный брак своего сына с дочерью богатого золотопромышленника Шиншеева.
В гостях у Шиншеевых Владимир Шадурский знакомится с Юлией Николаевной Бероевой, женой Шиншеевского служащего. Красота молодой женщины пробуждает у себялюбивого Шадурского желание добиться её благосклонности. Его самолюбие раззадорено и тем, что, будучи любящей женой и матерью двоих детей, Бероева отвергает всех ухажёров, в том числе и самого господина Шиншеева. Не привыкнув ни в чем себе отказывать, Владимир заключает на Бероеву пари с приятелями. По его просьбе, пользуясь длительным отсутствием мужа Бероевой, генеральша фон Шпильце заманивает её к себе, опаивает особым напитком, заставляющим Юлию отдаться Владимиру Шадурскому.

Под именами баронессы фон Деринг и Яна Карозича вернулись в Петербург Наташа и Бодлевский. За двадцать лет пребывания за границей они сделались ловкими международными аферистами и вынуждены были бежать от французского суда. В Петербурге они образуют «ассоциацию» мошенников со старым знакомым, Сергеем Ковровым, и новым — называющим себя венгерским графом Николаем Каллашем. С помощью ловких авантюр они выманивают деньги у представителя ордена иезуитов, у доверчивых светских особ. Карозич становится последним любовником стареющей Татьяны Львовны Шадурской, которая охотно снабжает его деньгами.
Вскоре после происшествия у генеральши фон Шпильце Юлия Бероева чувствует себя беременной. Она в отчаянии думает, каким тяжёлым ударом станет её невольная измена для мужа. Скрыв свою беременность, Юлия рожает у тайной акушерки, предполагая оставить у неё ребёнка. Но ей становится жаль новорождённого мальчика, и она решает просить князя Владимира Шадурского позаботиться о нем. Бероева пишет ему записку, приглашая в маскарад, а потом, во время обеда в ресторане, просит принять участие в судьбе ребёнка. Князь соглашается это сделать в обмен на близость с нею. Отбиваясь от Шадурского, Юлия вонзает ему в горло серебряную вилку. Князь ранен, Бероева арестована, младенец продан нищим, у которых умирает в страшных мучениях.
Незадолго до этого происшествия Владимир Шадурский бросил свою содержанку Машу Поветину. По наущению княгини Шадурской, желавшей отвлечь сына от баронессы фон Деринг, девушку доставила молодому князю генеральша фон Шпильце, взяв её от воспитателей. Не выдержав разлуки с любимой своей Машей, старушка Поветина умерла, старик лишился рассудка. Маша влюбилась в молодого князя, не подозревая о его истинном к ней отношении: эгоисту Шадурскому давно хотелось иметь красивую содержанку, чтобы хвастаться ею перед приятелями. Ещё менее она могла себе представить, что стала любовницей собственного единокровного брата. Поняв, что искренняя, чистая душой Маша не годится на роль «камелии», Шадурский бросает её без средств к существованию.
Маша устраивается прислугой в педантичное немецкое семейство, но оттуда её выгоняют во время болезни. Не найдя другой работы, не имея жилья, Маша ночует в брошенной речной барке. Здесь она встречает Ивана Вересова, к которому судьба оказалась так же неблагосклонна.
Иван Вересов с рождения воспитывался у майора Спицы, не зная родительской ласки, хотя живший по соседству отец навещал его. Морденко устроил его в театральную школу, из которой Иван был выпущен как неспособный на бессловесные амплуа. Свой хлеб он зарабатывал также лепкой гипсовых фигурок для уличных продавцов. Жил Иван отдельно от Морденко, который ничем не помогал сыну. Со времени изгнания из дома Шадурских Морденко владела единственная тайная страсть: отомстить князю за пощёчину, а княгине — за презрение. Чтобы сколотить капитал, он начал давать деньги в рост; его первой закладчицей была княжна Анна Чечевинская, снявшая с себя нательный крест. Постепенно Морденко стал скупать просроченные векселя расточительных Шадурских, ожидая дня, когда сможет окончательно разорить своих врагов. Поглощённый этой идеей, Морденко сделался настолько подозрителен, что обвинил собственного сына в пособничестве грабителям,- пришедшим убить ростовщика. Иван был арестован, попал в общество убийц и бандитов и выжил в тюрьме только благодаря заступничеству одного из них, Рамзи. Выпущенный на волю, Иван не имел ни жилья, ни средств, из-за чего и был вынужден ночевать в барке. Пути его с Машей По-ветиной вскоре разошлись, но им суждено было встретиться снова.
Сознавая безысходность своего положения, Маша решает утопиться в проруби. Но в последнюю минуту её спасает старая нищенка и проститутка Чуха. Маша замечает, что опустившаяся на дно жизни Чуха когда-то наверняка получила хорошее воспитание. Женщины проникаются доверием друг к другу, и Чуха рассказывает Маше историю своей жизни — жизни бывшей княжны Чечевинской — не подозревая, что перед нею её потерянная дочь. Чуха приводит Машу ночевать в притон, где та снова встречает Ивана Вересова и спасает его от издевательств бандитов. Но молодые люди вновь расстаются. Убежав из притона, после тяжёлых жизненных перипетий, Маша оказывается в публичном доме.
Господин Бероев пытается выручить арестованную жену, но этому препятствуют Шадурские, которые боятся справедливого наказания для сына. Подкупленные ими люди подбрасывают Бероеву комплект запрещённого журнала «Колокол», обрекая его таким образом на арест. Не выдержав тюремной жизни, публичного позора, ареста мужа, Юлия Бероева от сильного нервного потрясения впадает в тюрьме в летаргический сон, который окружающие принимают за смерть. Ее хоронят в дальнем углу Митрофаниевского кладбища. Вскоре беглый уголовник Гречка раскапывает могилу, надеясь снять с Бероевой ладанку с «неразменным рублём», который та хранила как память о детях. К ужасу Гречки, мёртвая встаёт из гроба. Бероеву находят и выхаживают «ассоциаторы», у которых неподалёку от кладбища налажено производство фальшивых денег.
Морденко наконец удаётся осуществить свой план мщения: он предъявляет к оплате векселя на огромную сумму, которые должны разорить Шадурских. Но Морденко не выдерживает потрясения и тяжело заболевает. Перед смертью он находит сына, Ивана Вересова, и завещает ему своё состояние, взяв с него клятву в том, что он отомстит до конца Шадурским. Чтобы добиться от Ивана нарушения клятвы, княгиня Шадурская открывает ему секрет его рождения и разыгрывает перед юношей роль любящей матери, наконец обретшей сына. Иван рвёт на части векселя, после чего княгиня прекращает встречи с ним. Последний человек, оставивший в жизни Ивана светлый след, — Маша Поветина; он пытается её разыскать.
На набережной Фонтанки толпа издевается над Чухой. Под общий смех совершенно пьяная Чуха называет себя княжной Чечевинской. Это слышит проходящий мимо граф Николай Каллаш и, поражённый, увозит её в свой роскошный дом. В разговоре с протрезвевшей Чухой открывается настоящее имя Каллаша: это её родной брат, князь Николай Чечевинский. В сердце мошенника и картёжника просыпается жалость и любовь к сестре. Он обещает, что она будет женой когда-то обесчестившего её князя. Николай нанимает врача, который медленно отравляет Татьяну Львовну Шадурскую. С помощью ловкой авантюры, осуществлённой баронессой фон Де-ринг, Николай вынуждает овдовевшего Шадурского жениться на сестре. Анна заставляет князя рассказать, кому он отдал её дочь. Николай Чечевинский помогает сестре добиться ответа от генеральши фон Шпильце, на которую указывает Шадурский. Анна в ужасе узнает, что девушка Маша, которую она спасла от самоубийства, была её дочерью. Она бросается на поиски дочери, но находит её умирающей от чахотки, до которой довела Машу ужасная жизнь в публичном доме. На похоронах Маши присутствует и Иван Вересов. Вскоре он завещает Анне Чечевинской оставшиеся у него деньги и стреляется. Его хоронят на кладбище для самоубийц и животных, рядом с могилой любимой собачки его матери, княгини Шадурской.

Случайно увидев фотографию компаньонки Николая, баронессы фон Деринг, Анна узнает в ней свою бывшую горничную Наташу. Николай шантажирует баронессу, чтобы вернуть сестрины деньги, но в ответ на шантаж «ассоциаторы» заманивают его кататься по подземным каналам Петербурга и там убивают. Баронесса с Бодлевским уезжают в Варшаву, чтобы там «ловить рыбу в мутной воде» польского восстания.
Владимир Шадурский женится на богачке Шишнеевой, в их семье соблюдается тот же «декорум светских приличий», который соблюдался в семье старших Шадурских. Князь имеет на содержании «шесть пар отличнейших лошадей и пару таких же танцовщиц». Почтенная генеральша фон Шпильце закрывает свой промысел по устройству разнообразных дел и делается высоконравственной особой.
Выйдя из тюрьмы, оправданный муж Бероевой навещает могилу жены. Но на кладбище он встречает живую Юлию. Не желая больше оставаться на родине, где Юлия не имеет права даже на жизнь, супруги забирают детей и уезжают в Соединённые Штаты. «

От автора к читателю

Прежде чем читатель раскроет первую страницу предлагаемого романа, я нахожу нелишним сказать ему несколько слов.

Когда, еще до появления в «Отечественных записках» первой части моего романа, которая сама по себе составляет как бы введение, пролог к нему, я читал ее некоторым друзьям и знакомым – мне приходилось не однажды выслушивать вопрос: да неужели все это так, все это правда?

Вопрос относился предпочтительно к темному миру трущоб. Весьма может статься, что он же придет в голову и не знакомому с делом читателю. Поэтому позвольте мне рассказать, каким образом пришла мне первая мысль настоящего романа, что натолкнуло на нее и что побудило меня приняться за мой труд. В этом будет заключаться маленькая история романа и ответ на вопрос: точно ли это правда?

Идея предлагаемого романа давно уже сделалась самой любимой, самой задушевной моей идеей. Первая мысль ее явилась у меня в 1858 году. Натолкнул меня на нее случай.

Часу в двенадцатом вечера я вышел от одного знакомого, обитавшего около Сенной. Путь лежал мимо Таировского переулка; можно бы было без всякого ущерба и обойти его, но мне захотелось поглядеть, что это за переулченко, о котором я иногда слышал, но сам никогда не бывал и не видал, ибо ни проходить, ни проезжать по нем не случалось. Первое, что поразило меня, – это кучка народа, из середины которой слышались крики женщины. Рыжий мужчина, по-видимому отставной солдат, бил полупьяную женщину. Зрители поощряли его хохотом. Полицейский на углу пребывал в олимпийском спокойствии. «Подерутся и перестанут – не впервой!» – отвечал он мне, когда я обратил его внимание на безобразно-возмутительную сцену. «Господи! нашу девушку бьют!» – прокричала шмыгнувшая мимо оборванная женщина и юркнула в одну из дверок подвального этажа. Через минуту выбежали оттуда шесть или семь таких же женщин и общим своим криком, общими усилиями оторвали товарку. Все это показалось мне дико и ново. Что это за жизнь, что за нравы, какие это женщины, какие это люди? Я решился переступить порог того гнилого, безобразного приюта, где прозябали в чисто животном состоянии эти жалкие, всеми обиженные, всеми отверженные создания. Там шла отвратительная оргия. Вырученная своими товарками, окровавленная женщина с воем металась по низенькой, тесной комнате, наполненной людьми, плакала и произносила самые циничные ругательства, мешая их порою с французскими словами и фразами. Это обстоятельство меня заинтересовало. «Она русская?» – спросил я одну женщину. «А черт ее знает – надо быть, русская». Как попала сюда, как дошла до такого состояния эта женщина? Очевидно, у нее было свое лучшее прошлое, иная сфера, иная жизнь. Что за причина, которая наконец довела ее до этого последнего из последних приютов? Как хотите, но ведь ни с того ни с сего человек не доходит до такого морального падения. Мне стало жутко, больно и гадко, до болезненности гадко от всего, что я увидел и услышал в эти пять–десять минут. Я думал, что это уже последняя грань петербургской мерзости и разврата, – и я ошибся. Это был один только легонький мотивец, один только уголок той громадной картины, о которой я тогда не имел еще ни малейшего понятия, с которой познакомился поближе и покороче только впоследствии, ибо картина эта прячется от официальной, показной жизни нашего города и вообразить ее трудно, почти невозможно без наглядного, непосредственного знакомства с нею лицом к лицу.

Оставаться долее в этом приюте у меня не хватало силы: кроме нравственного, гнетущего чувства начинало мутить физически. Я уже направился к двери, как вдруг две кутившие личности мужского пола и весьма подозрительной наружности заметили синий околыш моей фуражки и мое студентское пальто. Один из них без всякой церемонии подошел ко мне. «Слышьте, студент, есть у вас деньги?» – «Есть. А что?» – «Дайте мне взаймы – сколько есть; у нас не хватило, а выпить хочется». Я понял, что тут ничего не поделаешь, вынул бумажник, в котором на тот раз находилось только два рубля серебром, и отдал их подозрительному господину. Подозрительный господин поблагодарил и предложил выпить с ними вместе. Я попытался было отказаться. «Что же вы, брезгуете, что ли?» – обиделся он. После этого, конечно, надо было остаться; и вот за стаканом скверной водки я узнал мимоходом, урывками кое-что из жизни побитой женщины и ее товарок; но через эти урывки для меня скользила целая драма – такая драма, в которой «за человека страшно» становится.

Да, милостивые государи, живем мы с вами в Петербурге долго, коренными петербуржцами считаемся, и часто случалось нам проезжать по Сенной площади и ее окрестностям, мимо тех самых трущоб и вертепов, где гниет падший люд, а и в голову ведь, пожалуй, ни разу не пришел вам вопрос: что творится и делается за этими огромными каменными стенами? Какая жизнь коловращается в этих грязных чердаках и подвалах? Отчего эти голод и холод, эта нищета разъедающая в самом центре промышленного, богатого и элегантного города, рядом с палатами и самодовольно-сытыми физиономиями? Как доходят люди до этого позора, порока, разврата и преступления? Как они нисходят на степень животного, скота, до притупления всего человеческого, всех не только нравственных чувств, но даже иногда физических ощущений страданий и боли? Отчего все это так совершается? Какие причины приводят человека к такой жизни? Сам ли он или другое что виной всего этого? Обвинить легко, очень легко – гораздо легче, чем вдуматься и вникнуть в причину вины, разыскать предшествовавшие «подготовительные и предрасполагающие» обстоятельства. Но вот в том-то и вопрос: как взглянуть на падшего человека, один ли он сам по себе виноват и причинен в своем безобразии и несчастии? А если не один, то виноват ли еще, наконец, при его невежественности относительно самых первичных нравственных оснований, при его грубой неразвитости, при той ужасающей нас обстановке, которою он окружен безысходно, часто с первой минуты своего рождения на свет? Если же все это так, то не тяготеет ли часть этой вины на каждом из нас, на всем обществе нашем, столь щедром на филантропические возгласы, обеты и теории?

«Es ist eine alte Geschichte» – все эти вопросы, которые я предложил: не я их выдумал, и не я первый повторяю их. Да, «es ist eine alte Geschichte, doch, bleibt sie immer neu», быть может, для иного читателя, которому и в голову они не приходили. А у нас таковых – надо сознаться – не занимать стать пока.

В тот достопамятный – лично для меня – вечер, когда я впервые случайно попал в одну из трущоб, вопросы эти и мне пришли в голову. Та невидимая драма, которая осветилась для меня – частью по услышанным и подхваченным на лету урывкам, частью же по собственной догадке и соображениям, – невольно как-то сама собою натолкнула меня, вместе с вышеизложенными вопросами, на мысль романа.

Я тогда же принялся за писанье и окрестил свое произведение «Содержанкой». Принялся за работу с жаром, исписал целую толстую тетрадь, но… ничего из этого путного не вышло. Задача оказалась слишком велика и широка для той рамки, которая была первоначально избрана мною. Притом я спасовал перед действительностью: я не знал, не имел ни малейшего понятия о той жизни, за изображение которой так опрометчиво взялся, – подготовки у меня не было никакой, отношение слишком дилетантическое – и я бросил свою работу, не покидая, однако, мысли об этом романе.

Мне эта мысль уже представлялась в виде общего физиологического очерка не одних только трущоб и вертепов, но петербургской жизни вообще. Я принялся за изучение этой жизни и ее типов с тех сторон, которые оказывались пригодными, подходящими для моей идеи. Через несколько лет исподвольных наблюдений я увидел ясно, что трущобы кроются не исключительно около Сенной, что они весьма многоразличны, и поэтому дал своему роману его настоящее название.

Многим из читателей многое, быть может, покажется в нем странным, преувеличенным и даже невероятным; но это оттого, что мы не привыкли еще к гласному публичному обсуждению такого рода фактов и обстоятельств. Открытые судебные камеры не замедлят познакомить нас со множеством неизвестных еще большинству явлений. Изменение системы тюремного заключения также принесет громадную нравственную пользу тем несчастным, которые теперь неизбежно являются самыми закоренелыми орудиями и двигателями порока и преступления. Люди компетентные, приходящие, по роду своих обязанностей, в ближайшее соприкосновение с этим миром, очень хорошо понимают истину моих слов. ибо знают, что достаточно просидеть в тюрьме за проступок какой-нибудь один месяц, чтобы человек, хотя и честный, но не имеющий твердых нравственных основ, вышел бы оттуда полным и формально готовым негодяем, который при первом удобном случае сделается уже преступником. Наконец, справедливость требует сказать, что в последнее время многое уже сделано относительно мира трущоб. Старые язвы мало-помалу уничтожаются: в центральной нашей трущобе – доме князя Вяземского – есть уже кое-какая возможность для нищего человека жить хотя немножко человеческим образом.

Я считаю при этом первою и приятною обязанностью принести мою благодарность лицам, которые своим содействием помогли мне ознакомиться с теми многоразличными отраслями нашей жизни, что вошли в программу предлагаемого романа, – лицам, в следственной камере которых я знакомился с характером и личностями преступников, с фактами преступлений, подлежавших юридическому разрешению, и которые дали мне возможность спуститься в темный мир трущоб, чтобы самому, лицом к лицу, узнавать эту жизнь и нравы.

К глубокому моему сожалению, роман не выходит в свет в том виде, в каком написан и в каком бы мне как автору всегда хотелось печатать. От этого некоторые эпизоды являются перед читателем в крайне неполном и неряшливом виде, так что отсутствие эстетического – а во многих местах и просто логического – смысла ни для кого не может остаться незамеченным.

Я надеялся избежать всех этих погрешностей в отдельном издании моей книги, но надежды мои не оправдались.

Итак, «Петербургские трущобы» и ныне, в отдельном издании, являются с прежними пробелами. Прошу читателя извинить их… Впрочем, поставя своим долгом относиться к печатному слову честно, я остаюсь – и навсегда останусь – при глубоко неизменном убеждении, что прямое слово правды никогда не может подрывать и разрушать того, что законно и истинно; а если наносит оно вред и ущерб, то только одному злу и беззаконию. Мною же – могу сказать по совести и смело – руководило одно лишь добросовестное желание добра и пользы. Но, как бы то ни было, я еще и еще раз прошу читателя извинить не мне, а этой книге ее пробелы.

Кроме общего наименования «Петербургские трущобы», я назвал еще роман мой «книгою о сытых и голодных». Надеюсь, что этим достаточно охарактеризовано ее содержание. Напрасно бы стал кто-нибудь в этом последнем названии выискивать какую-нибудь затаенную мысль. Оно означает почти непосредственно то, что и должно означать по самому смыслу употребленных в нем слов. Объяснимся. Я остаюсь совершенно чужд в моей книге каких бы то ни было сословных пристрастий, симпатий и антипатий. Я беру только то, что мне дает жизнь. Вкусно подносимое ею блюдо – я отмечаю, что оно вкусно; отвратительно – так и говорю, что отвратительно. Для меня в этом отношении не существует никаких каст и сословий – писатель-романист должен стоять вне кружковых пристрастий к тому или другому. Для меня нет ни аристократов, ни плебеев, ни бар, ни мещан – для меня существуют одни только люди – человек существует. И этих людей, вместо всяких каст, я делю на сытых и голодных, пожалуй, на добрых и злых, на честных и бесчестных и т. д.

Если книга эта заставит читателя призадуматься о жизни и участи петербургского бедняка и отверженной парии – трущобной женщины; если в среде наших филантропов и в среде административной она возбудит хотя малейшее существенное внимание к изображенной мною жизни, я буду много вознагражден сознанием того, что труд мой, кроме развлечения для читателя, принесет еще и частицу существенной пользы для той жалкой, темной среды, где голодная мать должна воровать кусок хлеба для своего голодного ребенка; где источником существования двенадцати-тринадцатилетней девочки является нищенство и продажный разврат; где голодный и оборванный бедняк, тщетно искавший честной работы, нанимается для совершения преступления мошенником, сытым и более комфортабельно обставленным в жизни, причем этот ничем почти не рискует, а тот, за самую ничтожную цену, ради требований своего непослушного желудка, гибнет на каторге; где, наконец, люди болеют, страдают, задыхаются в недостатке чистого, свежего воздуха и иногда решаются если не на преступление, то на самоубийство, чем ни попало и как ни попало, лишь бы только избавиться от безнадежно мрачного существования, буде до этого крайнего исхода не успеют зачерстветь и оскотиниться настолько, чтобы потерять всякую способность к каким бы то ни было человеческим ощущениям, как нравственным, так и физическим, кроме инстинктов голода, сна и, часто, ненормально удовлетворяемой половой потребности. Здесь-то вот кроется наша невидимая язва, здесь наша горькая скорбь вавилонская, которая даже не вопиет о спасении, об исходе, по причине очень простой и несложной: она их не знает.

Быть может, кто-либо найдет, что изображение этих язв слишком цинично и даже неблагопристойно. Что ж делать, таков уж предмет, избранный мною. Да, впрочем, книга ведь не предназначается к чтению в пансионах и институтах для благородных девиц. В этом случае я могу ответить только словами покойного Помяловского: «Если читатель слаб на нервы и в литературе ищет развлечения и элегантных образов, то пусть он не читает мою книгу. Доктор изучает гангрену, определяет вкусы самых мерзких продуктов природы, живет среди трупов, однако его никто не называет циником; стряпчий входит во все тюрьмы, видит преступников по всем пунктам нравственности: отцеубийц, братоубийц, детоубийц, воров, подделывателей фальшивых бумаг и т. п. личностей, изучает их душу, проникает в самый центр разложения нравственности человеческой, однако и его никто не называет циником, а говорят, что он служит человечеству; священник часто поставлен в необходимость выслушивать ужасающую исповедь людей, желающих примириться с совестью, но и он не циник. Позвольте же и писателю принять участие в этой же самой работе и таким образом обратить внимание общества на ту массу разврата, безнадежной бедности и невежества, которая накопилась в недрах его». Слова уважаемого мною писателя пусть служат моим ответом и оправданием в глазах читателя элегантно-слабонервного; если же таковой сим не удовлетворится, то может на этих же страницах покончить чтение моего романа – и я в таком случае только почту своим долгом извиниться перед ним в том, что утруждал его прочтением этого несколько длинного предисловия.

Всеволод Крестовский

Часть перваяСтарые годы и старые грехи

IКОРЗИНКА С ЦВЕТАМИ

5 мая 1838 года, часов около девяти утра, у подъезда дома князя Шадурского остановилась молодая женщина и дернула за ручку звонка. Судя по ее наружности и костюму, в ней нетрудно было узнать горничную из порядочного дома. Она бережно держала в руках корзинку, покрытую широким листом белой бумаги и перевязанную вдоль и поперек широкою розовою лентою. Из-под бумаги пробивались свежие и душистые цветы.

Через минуту в двери щелкнул замок, и на пороге появился толстый швейцар, в утреннем дезабилье, с половою щеткою в руках, и, увидя совершенно незнакомую женщину, спросил весьма нелюбезным тоном:

– Кого надо?

Женщина слегка изменилась в лице и, торопливо отдавая корзинку, проговорила слегка дрожащим и будто тревожным голосом:

– Передайте князю и княгине… тут цветы… Скажите, что от бельгийского консула… Приказали кланяться и отдать…

– Ладно, будет отдано! – ответил швейцар уже менее суровым тоном (вероятно, слова «от бельгийского консула» были тому причиной) и, приняв с рук на руки корзинку, скрылся за захлопнувшейся стеклянной дверью.

Женщина опрометью бросилась бежать до первого попавшегося извозчика, прыгнула, не торгуясь, в дрожки и быстро исчезла за углом улицы.

Швейцар, в ожидании пробуждения своих господ, поставил корзинку на массивную, резную дубовую скамейку, служившую необходимым дополнением к великолепным сеням с мраморными колоннами княжеского дома, и принялся за свою утреннюю работу – подметать гранитный мозаичный пол.

Вдруг, через несколько времени, в сенях, неизвестно откуда, послышался слабый крик младенца. Швейцар был очень изумлен этим совершенно необычайным обстоятельством и стал прислушиваться. Крик повторился еще, и на этот раз уже совершенно явственно из принесенной корзинки.

– Вот-те и бельгийский консул!.. Эко дело какое! – пробурчал себе под нос маститый привратник и тотчас же бросился на улицу, вдогонку за неизвестной женщиной. Но это была уже совершенно тщетная попытка, так как той и след давным-давно простыл. В раздумье о случившейся «оказии», потряхивая головою и разводя руками, возвратился он в свои сени и, поднявшись вверх по роскошной лестнице, кликнул, с подобающей таинственностью, княжеского камердинера и камеристку княгини.

Все втроем остановились они перед таинственной корзинкой, но никто из них не осмелился дотронуться и раскрыть ее – «на барское-де имя прислано», и потому на тройственном совете своем положили они – доложить обо всем немедленно же господам.

Камердинер направился на половину князя, а камеристка в спальню княгини.

– Ваше сиятельство!.. а ваше сиятельство! Бог милости прислал…

– А!.. что?.. – пробормотал князь спросонок.

– Бог милости прислал вашему сиятельству, – почтительнейше повторил камердинер.

– Какой милости?

– Корзинку с цветами-с…

– Что ты врешь? какую корзинку?

– От бельгийского консула… приказали кланяться и отдать вашему сиятельству.

– От какого бельгийского консула? – в недоумении допытывал князь, протирая заспанные глаза. – Что это, ты пьян, что ли?

– Никак нет, ваше сиятельство, а только я докладываю, что от бельгийского консула… Бог милостью посетил… корзинка с цветами…

Князь Шадурский глядел во все глаза на своего камердинера и только пожимал плечами.

– Да объяснись ты, братец, по-человечески. В чем дело?

– Младенец-с…

– Какой младенец?

– Надо полагать, подкидыш… В корзинке этой самой положен… Мы без вашего сиятельства не осмелились…

– А!.. – произнес князь Шадурский, и личные мускулы его как-то кисло передернуло от заметного неудовольствия. Князь понимал и догадывался о том, чего не понимал и не мог догадаться его камердинер.

– Княгиня знает? – торопливо и озабоченно спросил он, подымаясь с постели.

– Мамзель Фани пошла докладывать их сиятельству.

– А!.. – И лицо князя опять передернуло. Когда камеристка доложила о случившемся княгине, то княгиня ничего не сказала ей на это и только как-то саркастически и коварно улыбнулась, но так легко, что эту улыбку почти невозможно было подметить… Казалось, что княгиня, подобно князю, понимала и догадывалась о том, чего не понимала ее горничная, и нельзя сказать, что супруги остались особенно довольны посетившей их божией милостью.

– Поздравляю вас, князь, с приращением вашего семейства, – сказала княгиня при входе мужа в ее будуар, и сказала это так мило и любезно, что все колкие шпильки произнесенной ею фразы показались Шадурскому втрое колючее, так что он, закусив от досады нижнюю губу, процедил ей в ответ сквозь зубы весьма сухим и холодным тоном:

– Мне кажется, что это относится столько же и к вам, сколько ко мне… Корзинка прислана на наше общее имя.

– Я по крайней мере нисколько не виновата в этом, – столь же колко и как бы про себя заметила княгиня.

Шадурский пристально и сухо посмотрел ей прямо в глаза.

– В этом — да, нисколько! но в другом… — произнес князь с немалою выразительностью и остановился.

– В чем другом? – с живостью перебила его жена, – в чем?..

– Вы сами очень хорошо понимаете, о чем я говорю; так не заставляйте же меня хоть ради приличия называть вещи настоящими их именами! – сказал он, не сводя глаз с лица жены, и потом добавил: – Пять месяцев назад меня не было в Петербурге… Да, потом, вы очень хорошо должны помнить, что три месяца я один без вас прожил в деревне.

Княгиня смутилась и покраснела. Теперь ей в свою очередь пришлось глотать мужнины шпильки. Она сидела на каленых угольях и видимо искала случая дать другое направление разговору.

– А где же корзинка, однако? что это ее не несут? – сказала она, озабоченно поднимаясь с места.

Корзинка была внесена камеристкою в комнату. Княгиня сама развязала узлы розовой ленты и приподняла лист белой бумаги.

Все втроем с любопытством наклонились над корзинкою. Там, среди цветов, лежала девочка, родившаяся, по-видимому, дня два-три назад. На ней были надеты сорочка тончайшего батиста и чепчик, отороченный настоящими кружевами. Лежала она, со всех сторон, как пухом, обложенная белою и теплою ватой. При ней находилась записка, весьма лаконического содержания: «Родилась второго мая. Еще не крещена», – и только. Склон букв ложился в левую сторону, очевидно, для того, чтоб нельзя было узнать, чья рука писала записку. По всей обстановке этой корзинки можно было предположить, что дитя принадлежало не совсем бедной матери и что, значит, не голод и нищета, а другие, неизвестные причины заставили ее расстаться с своим ребенком.

Подкидыш немедленно же был сдан на руки камеристке, до приискания ему более определенного положения, и унесен из будуара княгини, которая опять осталась с глазу на глаз со своим мужем. Несколько времени оба молчали. Видно было, что и тот и другая крепко задумались о чем-то в эту критическую минуту.

Княгиня первая прервала неловкое молчание.

– Что же вы намерены делать с этим ребенком? – спросила она. – Ведь, кажется, надо объявить, что ли, кому-то об этом.

– Вздор!.. Никому ничего объявлять не надо, а надо просто… – И князь опять остановился и задумался.

– Что же надо? – переспросила его жена.

– Надо нам объясниться с вами! – наконец выговорил он, собравшись с силами.

– Извольте; я готова…

– Дело вот в чем, – начал князь, как бы приискивая более удобные, подходящие выражения, – дело вот в чем: у нас с вами, княгиня, есть наш собственный сын и наследник моего имени – князь Владимир Шадурский, и потому… я не желаю, чтобы в доме нашем находились и воспитывались рядом с нашим сыном какие бы то ни было посторонние дети. Вполне ли вы меня понимаете? – спросил он, придавая как бы особенное значение этому последнему вопросу.

Княгиня потупила глаза и утвердительно кивнула головою.

– Не угодно ли вам будет отправиться за границу? – как бы неожиданно и бесцельно спросил он.

– Пожалуй… я подумаю…

– То-то, подумайте… А об участи этого подкидыша вы не беспокойтесь, – добавил он, вставая и выходя из комнаты. – Я сделаю для него все, что могу.

1. «Это старая история… это старая история, остающаяся, однако, вечно новой» (нем.). – Ред.

About the author

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *